лота его обезобразили. Губ почти не было вовсе,
отсутствие ресниц придавало выпуклым, водянистым глазам
невольную наглость. А наряден и статен был господин на диво:
шелковый галстук в нежных узорах нырял, слегка изогнувшись, под
двубортный жилет. Руки в серых перчатках подняли, раскрыли
журнал с соблазнительной обложкой.
У Франца дрожь прошла между лопаток, и во рту появилось
страшное ощущение: неотвязно мерзка влажность нёба,
отвратительно жив толстый, пупырчатый язык. Память стала
паноптикумом, и он знал, знал, что там, где-то в
глубине,-камера ужасов. Однажды собаку вырвало на пороге мясной
лавки: однажды ребенок поднял с панели и губами стал надувать
нечто, похожее на соску, желтое, прозрачное; однажды
простуженный старик в трамвае пальнул мокротой... Все --
образы, которых Франц сейчас не вспомнил ясно, но которые
всегда толпились на заднем плане, приветствуя истерической
судорогой всякое, новое, сродное им впечатление. После таких
ужасов, в те еще недавние дни, вялый, долговязый, перезрелый
школьник ронял из рук портфель, бросался ничком на кушетку, и
его долго, мучительно мутило. Мутило его и на последнем
экзамене,-оттого, что сосед по парте, задумавшись, грыз и без
того обгрызанные, мясом ущемленные ногти. И школу Франц покинул
с облегчением, полагая, что отделался навсегда от ее
грязноватой, прыщеватой жизни.
Господин разглядывал журнал, и сочетание его лица и
фотографии на обложке было чудовищно. Румяная торговка сидела
рядом с монстром, прикасаясь к нему сонным плечом; рюкзак юноши
лежал бок-о-бок с его черным, склизким, пестрым от наклеек,
чемоданом, а главное,-- старушки, несмотря на мерзкое
соседство, жевали бутерброды, посасывали мохнатые дольки
апельсинов, завертывали корки в бумажки и деликатно бросали под
лавку... Франц стискивал челюсти, сдерживая смутный позыв на
рвоту. Когда же господин отложил журнал и стал сам, не снимая
перчаток, есть булочку с сыром, вызывающе глядя на Франца, он
не стерпел. Быстро встав, запрокинув побелевшее лицо, он
расшатал, стащил сверху свой чемодан, надел пальто и шляпу и,
неловко стукнувшись чемоданом о косяк, вышел в коридор.
Ему сразу стало легче, но головокружение не прошло. Вдоль
окон пролетал буковый лес, рябили лиловатые стволы, испещренные
солнцем. Он неуверенно пошел по коридору, всматриваясь в
отделения. Только в одном из них было свободное место; зато там
сидела сердитая женщина с двумя бледными, чернорукими,
раздраженными детьми, которые, подняв плечи в ожидании
неизбежного подзатыльника, тихонько сползали с лавки, чтобы
поиграть сальными бумажками на полу, у ног пассажиров. Франц
дошел до конца вагона и там остановился, пораженный небывалой
мыслью. Эта мысль была так хороша, так дерзновенна, что даже
сердце запнулось, и на лбу выступил пот. "Нет, нельзя..." --
вполголоса сказал Франц, уже зная, впрочем, что соблазна не
перебороть. Затем, двумя пальцами проверив узел галстука, он с
восхитительным замиранием под ложечкой перешел по шаткой
соединительной площадке в следующий вагон.
Это был вагон второго класса, а второй класс был для
Франца чем-то непозволительно привлекательным, немного
греховным, пожалуй,-- с привкусом пряного мотовства,--как рюмка
густого белого кюрасо, ка
отсутствие ресниц придавало выпуклым, водянистым глазам
невольную наглость. А наряден и статен был господин на диво:
шелковый галстук в нежных узорах нырял, слегка изогнувшись, под
двубортный жилет. Руки в серых перчатках подняли, раскрыли
журнал с соблазнительной обложкой.
У Франца дрожь прошла между лопаток, и во рту появилось
страшное ощущение: неотвязно мерзка влажность нёба,
отвратительно жив толстый, пупырчатый язык. Память стала
паноптикумом, и он знал, знал, что там, где-то в
глубине,-камера ужасов. Однажды собаку вырвало на пороге мясной
лавки: однажды ребенок поднял с панели и губами стал надувать
нечто, похожее на соску, желтое, прозрачное; однажды
простуженный старик в трамвае пальнул мокротой... Все --
образы, которых Франц сейчас не вспомнил ясно, но которые
всегда толпились на заднем плане, приветствуя истерической
судорогой всякое, новое, сродное им впечатление. После таких
ужасов, в те еще недавние дни, вялый, долговязый, перезрелый
школьник ронял из рук портфель, бросался ничком на кушетку, и
его долго, мучительно мутило. Мутило его и на последнем
экзамене,-оттого, что сосед по парте, задумавшись, грыз и без
того обгрызанные, мясом ущемленные ногти. И школу Франц покинул
с облегчением, полагая, что отделался навсегда от ее
грязноватой, прыщеватой жизни.
Господин разглядывал журнал, и сочетание его лица и
фотографии на обложке было чудовищно. Румяная торговка сидела
рядом с монстром, прикасаясь к нему сонным плечом; рюкзак юноши
лежал бок-о-бок с его черным, склизким, пестрым от наклеек,
чемоданом, а главное,-- старушки, несмотря на мерзкое
соседство, жевали бутерброды, посасывали мохнатые дольки
апельсинов, завертывали корки в бумажки и деликатно бросали под
лавку... Франц стискивал челюсти, сдерживая смутный позыв на
рвоту. Когда же господин отложил журнал и стал сам, не снимая
перчаток, есть булочку с сыром, вызывающе глядя на Франца, он
не стерпел. Быстро встав, запрокинув побелевшее лицо, он
расшатал, стащил сверху свой чемодан, надел пальто и шляпу и,
неловко стукнувшись чемоданом о косяк, вышел в коридор.
Ему сразу стало легче, но головокружение не прошло. Вдоль
окон пролетал буковый лес, рябили лиловатые стволы, испещренные
солнцем. Он неуверенно пошел по коридору, всматриваясь в
отделения. Только в одном из них было свободное место; зато там
сидела сердитая женщина с двумя бледными, чернорукими,
раздраженными детьми, которые, подняв плечи в ожидании
неизбежного подзатыльника, тихонько сползали с лавки, чтобы
поиграть сальными бумажками на полу, у ног пассажиров. Франц
дошел до конца вагона и там остановился, пораженный небывалой
мыслью. Эта мысль была так хороша, так дерзновенна, что даже
сердце запнулось, и на лбу выступил пот. "Нет, нельзя..." --
вполголоса сказал Франц, уже зная, впрочем, что соблазна не
перебороть. Затем, двумя пальцами проверив узел галстука, он с
восхитительным замиранием под ложечкой перешел по шаткой
соединительной площадке в следующий вагон.
Это был вагон второго класса, а второй класс был для
Франца чем-то непозволительно привлекательным, немного
греховным, пожалуй,-- с привкусом пряного мотовства,--как рюмка
густого белого кюрасо, ка