семьи, но его узкая
профессия наложила на него некоторый оттенок. Вспомни Ирину,
которая стала актрисой,-- вспомни, какой она потом приехала к
нам. Все же, не взирая на эти все дефекты, я считаю, что он
человек хороший. Вот ты увидишь, он займется теперь
каким-нибудь полезным делом. Я не знаю, как ты, но я просто не
решаюсь больше ее отговаривать. По-моему, если уж хочешь знать
мое мнение,-- следует, скрепя сердце, принять неизбежное".
Он говорил долго и бодро, держась очень прямо и стуча
крышечкой портсигара.
"Я только одно чувствую,-- повторяла жена,-- она его не
любит".
11
В зачаточном пиджаке без одного рукава, стоял обновляемый
Лужин боком к трюмо, и лысый портной то проводил мелом по его
плечам и спине, то втыкал в него булавки, с поразительной
ловкостью вынимая их изо рта, где, по-видимому, они естественно
росли. Из всех образцов сукна, аккуратно, по тонам,
расположенных в альбоме, Лужин выбрал квадрат темно-серый, и
невеста долго щипала соответствующее сукно, которое портной
бросил с глухим стуком на прилавок, молниеносно развернул и,
выпятившись, прижал к груди, словно прикрывая наготу. Она
нашла, что сукно склонно мяться, и тогда лавина плотных
свертков стала заносить прилавок, и портной, моча палец о
нижнюю губу, разворачивал, разворачивал. Выбрано было наконец
сукно, тоже темно-серое, но гибкое и нежное, даже как будто
чуть мохнатое, и теперь Лужин, распределенный в трюмо по
частям, по разрезам, словно для наглядного обучения (...вот
чисто выбритое, полное лицо, вот то же лицо в профиль, а вот
редко самим субъектом видаемый затылок, довольно коротко
подстриженный, со складочками на шее и слегка оттопыренными,
розовым светом пронизанными ушами...), посматривал на себя и на
материю, не узнавая в ней прежней гладкой и щедрой целины. "Я
думаю, что нужно спереди чуточку уже",-- сказала невеста, и
портной, отойдя на шаг, прищурился на лужинскую фигуру,
промурлыкал с вежливым смешком, что господин несколько в теле,
а потом взялся за новорожденные отвороты, что-то подтянул,
что-то подколол, меж тем, как Лужин, с жестом, свойственным
всем людям в его положении, слегка отводил руку или сгибал ее в
локте, глядя себе на кисть и стараясь свыкнуться с рукавом.
Мимоходом портной полоснул его мелом по сердцу, намечая
карманчик, после чего безжалостно сорвал уже как будто готовый
рукав и стал проворно вынимать булавки из лужинского живота.
Кроме хорошего костюма, Лужину был сделан и фрак;
старомодный же смокинг, найденный на дне его сундучка, был тем
же портным изменен к лучшему. Его невеста не смела спросить,
боясь возбудить шахматные воспоминания, зачем нужны были Лужину
в прежние дни смокинг и шапокляк, и поэтому никогда не узнала о
некоем большом обеде в Бирмингаме, на котором, между прочим,
Валентинов... Ну да Бог с ним.
Обновление лужинской оболочки этим не ограничилось.
Появились рубашки, галстуки, носки,-- и Лужин все это принимал
с беззаботным интересом. Из санатории он переехал в небольшую,
с веселыми обоями, комнату, снятую во втором этаже невестиного
дома, и, когда он переезжал, у него было точь-в-точь такое же
чувство, как когда в детстве возвращался из деревни в город.
Всегда странно это городское новоселье. Спать ляжешь, и все так
ново: в тишине плетущимся
профессия наложила на него некоторый оттенок. Вспомни Ирину,
которая стала актрисой,-- вспомни, какой она потом приехала к
нам. Все же, не взирая на эти все дефекты, я считаю, что он
человек хороший. Вот ты увидишь, он займется теперь
каким-нибудь полезным делом. Я не знаю, как ты, но я просто не
решаюсь больше ее отговаривать. По-моему, если уж хочешь знать
мое мнение,-- следует, скрепя сердце, принять неизбежное".
Он говорил долго и бодро, держась очень прямо и стуча
крышечкой портсигара.
"Я только одно чувствую,-- повторяла жена,-- она его не
любит".
11
В зачаточном пиджаке без одного рукава, стоял обновляемый
Лужин боком к трюмо, и лысый портной то проводил мелом по его
плечам и спине, то втыкал в него булавки, с поразительной
ловкостью вынимая их изо рта, где, по-видимому, они естественно
росли. Из всех образцов сукна, аккуратно, по тонам,
расположенных в альбоме, Лужин выбрал квадрат темно-серый, и
невеста долго щипала соответствующее сукно, которое портной
бросил с глухим стуком на прилавок, молниеносно развернул и,
выпятившись, прижал к груди, словно прикрывая наготу. Она
нашла, что сукно склонно мяться, и тогда лавина плотных
свертков стала заносить прилавок, и портной, моча палец о
нижнюю губу, разворачивал, разворачивал. Выбрано было наконец
сукно, тоже темно-серое, но гибкое и нежное, даже как будто
чуть мохнатое, и теперь Лужин, распределенный в трюмо по
частям, по разрезам, словно для наглядного обучения (...вот
чисто выбритое, полное лицо, вот то же лицо в профиль, а вот
редко самим субъектом видаемый затылок, довольно коротко
подстриженный, со складочками на шее и слегка оттопыренными,
розовым светом пронизанными ушами...), посматривал на себя и на
материю, не узнавая в ней прежней гладкой и щедрой целины. "Я
думаю, что нужно спереди чуточку уже",-- сказала невеста, и
портной, отойдя на шаг, прищурился на лужинскую фигуру,
промурлыкал с вежливым смешком, что господин несколько в теле,
а потом взялся за новорожденные отвороты, что-то подтянул,
что-то подколол, меж тем, как Лужин, с жестом, свойственным
всем людям в его положении, слегка отводил руку или сгибал ее в
локте, глядя себе на кисть и стараясь свыкнуться с рукавом.
Мимоходом портной полоснул его мелом по сердцу, намечая
карманчик, после чего безжалостно сорвал уже как будто готовый
рукав и стал проворно вынимать булавки из лужинского живота.
Кроме хорошего костюма, Лужину был сделан и фрак;
старомодный же смокинг, найденный на дне его сундучка, был тем
же портным изменен к лучшему. Его невеста не смела спросить,
боясь возбудить шахматные воспоминания, зачем нужны были Лужину
в прежние дни смокинг и шапокляк, и поэтому никогда не узнала о
некоем большом обеде в Бирмингаме, на котором, между прочим,
Валентинов... Ну да Бог с ним.
Обновление лужинской оболочки этим не ограничилось.
Появились рубашки, галстуки, носки,-- и Лужин все это принимал
с беззаботным интересом. Из санатории он переехал в небольшую,
с веселыми обоями, комнату, снятую во втором этаже невестиного
дома, и, когда он переезжал, у него было точь-в-точь такое же
чувство, как когда в детстве возвращался из деревни в город.
Всегда странно это городское новоселье. Спать ляжешь, и все так
ново: в тишине плетущимся