не доехал, номера от волнения не запомнил и, боязливо озираясь,
вышел на Караванной, а оттуда, кружными путями, избегая
школьного района, пробрался на Сергиевскую. По дороге ему
попался как раз учитель географии, который, сморкаясь и харкая
на ходу, огромными шагами, с портфелем под мышкой, несся по
направлению к школе. Лужин так резко отвернулся, что тяжело
звякнул таинственный предмет в ранце. Только, когда учитель,
как слепой ветер, промчался мимо, Лужин заметил, что стоит
перед парикмахерской витриной, и что завитые головы трех
восковых дам с розовыми ноздрями в упор глядят на него. Он
перевел дух и быстро пошел по мокрому тротуару, бессознательно
стараясь делать такие шаги, чтобы каждый раз каблук попадал на
границу плиты. Но плиты были все разной ширины, и это мешало
ходьбе. Тогда он сошел на мостовую, чтобы избавиться от
соблазна, пошел вдоль самой панели, по грязи. Наконец, он
завидел нужный ему дом, сливовый, с голыми стариками,
напряженно поддерживающими балкон, и с расписными стеклами в
парадных дверях. Он свернул в ворота, мимо убеленной голубями
тумбы, и, прошмыгнув через двор, где двое с засученными
рукавами мыли ослепительную коляску, поднялся по лестнице и
позвонил. "Еще спят,-- сказала горничная, глядя на него с
удивлением.-- Побудьте, что ли, вот тут. Я им погодя доложу".
Лужин деловито свалил ранец с плеч, положил его подле себя на
стол, где была фарфоровая чернильница, бисером расшитый бювар и
незнакомая фотография отца (в одной руке книга, палец другой
прижат к виску), и от нечего делать стал считать, сколько
разных красок на ковре. В этой комнате он побывал только
однажды,-- когда, по совету отца, отвез тете на Рождестве
большую коробку шоколадных конфет, половину которых он съел
сам, а остальные разложил так, чтобы не было заметно. Тетя еще
недавно бывала у них ежедневно, а теперь перестала, и было
что-то такое в воздухе, какой-то неуловимый запрет, который
мешал дома об этом спрашивать. Насчитав девять оттенков, он
перевел глаза на шелковую ширму, где вышиты были камыши и
аисты. Только он стал соображать, есть ли такие же аисты и на
другой стороне, как, наконец, вошла тетя,-- непричесанная, в
цветистом халате, с рукавами, как крылья. "Ты откуда? --
воскликнула она.-- А школа? Ах ты, смешной мальчик..."
Часа через два он вышел опять на улицу. Ранец, теперь
пустой, был так легок, что прыгал на лопатках. Надо было
как-нибудь провести время до часа обычных возвращений. Он
побрел в Таврический сад, и пустота в ранце постепенно стала
его раздражать. Во-первых, то, что он из предосторожности
оставил у тети, могло как-нибудь пропасть до следующего раза;
во-вторых, оно бы пригодилось ему дома по вечерам. Он решил,
что впредь будет поступать иначе.
"Семейные обстоятельства",-- ответил он на следующий день
воспитателю, который мимоходом понаведался, почему он не был в
школе. В четверг он ушел из школы раньше и пропустил подряд три
дня, после чего объяснил, что болело горло. В среду был
рецидив. В субботу он опоздал на первый урок, хотя выехал из
дома раньше обыкновенного. В воскресенье он поразил мать
сообщением, что приглашен к товарищу, и отсутствовал часов
пять. В среду распустили раньше (это был один из тех чудесных
дней, голубых, пыльных, в са