латком, подумал: "Что это
со мной? Этого никогда не было... Сердце шалит... Я переутомился.
Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск..."
И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого
воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой го-
ловке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджа-
чок... Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимовер-
но, и физиономия, прошу заметить, глумливая.
Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям
он не привык. Еше более побледнев, он вытаращил глаза и в смяте-
нии подумал: "Этого не может быть!.."
Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражда-
нин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.
Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А
когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево раствори-
лось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.
- Фу ты черт! - Воскликнул редактор, - ты знаешь, Иван, у меня
сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюци-
нации было, - он попытался усмехнуться, но в глазах его еще пры-
гала тревога, и руки дрожали.
Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произ-
неся довольно бодро: "Ну-с, итак..." - повел речь, прерванную
питьем абрикосовой.
Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело
в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала
большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил,
и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько
не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей
поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю
поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот те-
перь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем
чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. Трудно сказать, что
именно подвело Ивана Николаевича - изобразительная ли сила его
таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он соби-
рался писать, - но Иисус в его изображении получился ну совершен-
но как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж. Берлиоз же
хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох
ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе
не существовало на свете и что все рассказы о нем - простые вы-
думки, самый обыкновенный миф.
Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень
умело указывал в своей речи на древних историков, например, на
знаменитого Филона Александрийского, на блестяще образованного
Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших о существовании
Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сооб-
щил поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й книге, в
главе 44-й знаменитых тацитовых "Анналов", где говорится о казни
Иисуса, - есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.
Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось но-
востью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на не-
го свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая
абрикосовую воду.
- Нет ни одной восточной религии, - говорил Берлиоз, в кото-
рой, как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога. И
христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего
Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на
это-то и нужно сделать гл
со мной? Этого никогда не было... Сердце шалит... Я переутомился.
Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск..."
И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого
воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой го-
ловке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджа-
чок... Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимовер-
но, и физиономия, прошу заметить, глумливая.
Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям
он не привык. Еше более побледнев, он вытаращил глаза и в смяте-
нии подумал: "Этого не может быть!.."
Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражда-
нин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.
Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А
когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево раствори-
лось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.
- Фу ты черт! - Воскликнул редактор, - ты знаешь, Иван, у меня
сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюци-
нации было, - он попытался усмехнуться, но в глазах его еще пры-
гала тревога, и руки дрожали.
Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произ-
неся довольно бодро: "Ну-с, итак..." - повел речь, прерванную
питьем абрикосовой.
Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело
в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала
большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил,
и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько
не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей
поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю
поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот те-
перь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем
чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. Трудно сказать, что
именно подвело Ивана Николаевича - изобразительная ли сила его
таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он соби-
рался писать, - но Иисус в его изображении получился ну совершен-
но как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж. Берлиоз же
хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох
ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе
не существовало на свете и что все рассказы о нем - простые вы-
думки, самый обыкновенный миф.
Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень
умело указывал в своей речи на древних историков, например, на
знаменитого Филона Александрийского, на блестяще образованного
Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших о существовании
Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сооб-
щил поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й книге, в
главе 44-й знаменитых тацитовых "Анналов", где говорится о казни
Иисуса, - есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.
Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось но-
востью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на не-
го свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая
абрикосовую воду.
- Нет ни одной восточной религии, - говорил Берлиоз, в кото-
рой, как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога. И
христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего
Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на
это-то и нужно сделать гл