ный раствор
морфия?... Зачем?!
Я перевернул листок, и зевота моя прошла. На обороте листка чернилами, вялым и
разгонистым почерком было написано:
"11 февраля 1918 года.
Милый цоллега!
Извините, что пишу на клочке. Нет под руками бумаги. Я очень тяжко и нехорошо
заболел. Помочь мне некому, да я и не хочу искать помощи ни у кого, кроме Вас.
Второй месяц я сижу в бывшем Вашем участке, знаю, что Вы в городе и
сравнительно недалеко от меня.
Во имя нашей дружбы и университетских лет прошу Вас приехать ко мне поскорее.
Хоть на день. Хоть на час. И если Вы скажете, что я безнадежен, я вам поверю...
А может быть, можно спастись?.. Да, может быть, еще можно спастись?.. Надежда
блеснет для меня? Никому, прошу Вас, не сообщайте о содержании этого письма".
- Марья! Сходите сейчас же в приемный покой и вызовите ко мне дежурную
сиделку... Как ее зовут?.. Ну, забыл... Одним словом, дежурную, которая мне
письмо принесла сейчас. Поскорее!
- Счас.
Через несколько минут сиделка стояла передо мной и снег таял на облезшей кошке,
послувшей материалом для Вофотника.
- Кто привез письмо?
- А не знаю я. С бородой. Кооператор он. В город ехал, говорит.
- Гм... ну ступайте. Нет, постойте. Вот я сейчас записку напишу главному врачу,
отнесите, пожалуйста, и ответ мне верните.
- Хорошо.
Моя записка главному врачу:
"13 февраля 1918 года.
Уважаемый Павел Илларионович. Я сейчас получил письмо от моего товарища по
университету доктора Полякова. Он сидит на Гореловском, моем бывшем участке в
полном одиночестве. Заболел, по-видимому, тяжело. Считаю своим долгом счездить
к нему. Если разрешите, я завтра сдам на один день отделение доктору Родовичу и
счезжу к Полякову. Человек беспомощен.
Уважающий вас
д-р Бомгард".
Ответная записка главного врача:
"Уважаемый Владимир Михайлович, поезжайте.
Петров".
Вечер я провел над путеводителем по железным дорогам. Добраться до Горелова
можно было таким образом: Завтра выехать в два часа дня с московским почтовым
поездом, проехать 30 верст по железной дороге, высадиться на станции Н., а от
нее двадцать две версты поехать на санях до Гореловской больницы.
"При удаче я буду в Горелове завтра ночью, - думал я, лежа в постели - Чем он
заболел? Тифом, воспалением легких? Ни тем, ни другим... Тогда бы он и написал
просто: "Я заболел воспалением легких". А тут сумбурное, чуть-чуть фальшивое
письмо... "Тяжко и нехорошо заболел..." Чем? Сифилисом? Да, несомненно,
сифилисом. Он в ужасе... он скрывает... он боится... Но на каких лошадях,
интересно знать, я со станции поеду в Горелово? Плохой номер выйдет, как
приедешь на станцию в сумерки, а добраться-то будет и не на чем... Ну, нет. Уж
я найду способ. Найду у кого-нибудь лошадей на станции. Послать телеграмму,
чтоб он выслал лошадей! Ни к чему! Телеграмма придет через день после моего
приезда... Она ведь по воздуху в Горелово не перелетит. Будет лежать на
станции, пока не случится оказия. Знаю я это Горелово. О, медвежий угол!"
Письмо на бланке лежало на ночном столике в круге света от лампы, и рядом
стояла спутница раздражительной бессонницы, с щетиной окурков, пепельница. Я
ворочался на скомканной простыне, и досада рождалась в душе. Письмо начало
раздражать меня.
В самом деле: если ничего острого, а скажем, сифилис, то
почему же он не едет сюда сам? Почему я должен нестись через
вьюгу к нему? Что я в оди
морфия?... Зачем?!
Я перевернул листок, и зевота моя прошла. На обороте листка чернилами, вялым и
разгонистым почерком было написано:
"11 февраля 1918 года.
Милый цоллега!
Извините, что пишу на клочке. Нет под руками бумаги. Я очень тяжко и нехорошо
заболел. Помочь мне некому, да я и не хочу искать помощи ни у кого, кроме Вас.
Второй месяц я сижу в бывшем Вашем участке, знаю, что Вы в городе и
сравнительно недалеко от меня.
Во имя нашей дружбы и университетских лет прошу Вас приехать ко мне поскорее.
Хоть на день. Хоть на час. И если Вы скажете, что я безнадежен, я вам поверю...
А может быть, можно спастись?.. Да, может быть, еще можно спастись?.. Надежда
блеснет для меня? Никому, прошу Вас, не сообщайте о содержании этого письма".
- Марья! Сходите сейчас же в приемный покой и вызовите ко мне дежурную
сиделку... Как ее зовут?.. Ну, забыл... Одним словом, дежурную, которая мне
письмо принесла сейчас. Поскорее!
- Счас.
Через несколько минут сиделка стояла передо мной и снег таял на облезшей кошке,
послувшей материалом для Вофотника.
- Кто привез письмо?
- А не знаю я. С бородой. Кооператор он. В город ехал, говорит.
- Гм... ну ступайте. Нет, постойте. Вот я сейчас записку напишу главному врачу,
отнесите, пожалуйста, и ответ мне верните.
- Хорошо.
Моя записка главному врачу:
"13 февраля 1918 года.
Уважаемый Павел Илларионович. Я сейчас получил письмо от моего товарища по
университету доктора Полякова. Он сидит на Гореловском, моем бывшем участке в
полном одиночестве. Заболел, по-видимому, тяжело. Считаю своим долгом счездить
к нему. Если разрешите, я завтра сдам на один день отделение доктору Родовичу и
счезжу к Полякову. Человек беспомощен.
Уважающий вас
д-р Бомгард".
Ответная записка главного врача:
"Уважаемый Владимир Михайлович, поезжайте.
Петров".
Вечер я провел над путеводителем по железным дорогам. Добраться до Горелова
можно было таким образом: Завтра выехать в два часа дня с московским почтовым
поездом, проехать 30 верст по железной дороге, высадиться на станции Н., а от
нее двадцать две версты поехать на санях до Гореловской больницы.
"При удаче я буду в Горелове завтра ночью, - думал я, лежа в постели - Чем он
заболел? Тифом, воспалением легких? Ни тем, ни другим... Тогда бы он и написал
просто: "Я заболел воспалением легких". А тут сумбурное, чуть-чуть фальшивое
письмо... "Тяжко и нехорошо заболел..." Чем? Сифилисом? Да, несомненно,
сифилисом. Он в ужасе... он скрывает... он боится... Но на каких лошадях,
интересно знать, я со станции поеду в Горелово? Плохой номер выйдет, как
приедешь на станцию в сумерки, а добраться-то будет и не на чем... Ну, нет. Уж
я найду способ. Найду у кого-нибудь лошадей на станции. Послать телеграмму,
чтоб он выслал лошадей! Ни к чему! Телеграмма придет через день после моего
приезда... Она ведь по воздуху в Горелово не перелетит. Будет лежать на
станции, пока не случится оказия. Знаю я это Горелово. О, медвежий угол!"
Письмо на бланке лежало на ночном столике в круге света от лампы, и рядом
стояла спутница раздражительной бессонницы, с щетиной окурков, пепельница. Я
ворочался на скомканной простыне, и досада рождалась в душе. Письмо начало
раздражать меня.
В самом деле: если ничего острого, а скажем, сифилис, то
почему же он не едет сюда сам? Почему я должен нестись через
вьюгу к нему? Что я в оди