ознаться, ждал их весь город
не только с нетерпеннем, а я бы даже сказал - с восхищением. Потому что то, что
творили петлюровские город не только с нетерпеннем, а я бы даже сказал - с
восхищением. Потому что то, что творили петлюровские войска в Киеве в этот
последний месяц их пребывания, уму непостижимо. Погромы закипали поминутно,
убивали кого-то ежедневно, отдавая предпочтение евреям, понятное дело. Что-то
реквизировали, по городу носились автомобили и в них люди с краснымн галунными
шлыками на папахах, пушки вдали не переставали в последние дни ни на час. И
днем и ночью. Все в каком-то томлении, глаза у всех острые, тревожные. А у меня
под окнами не далее как накануне лежали полдня два трупа на снегу. Один в серой
шинели, другой в черной блузе, и оба без сапог. И народ то в сторону шарахался,
то кучками сбивался, смотрел, какие-то простоволосые бабы выскакивали из
подворотен, грозили кулаками в небо и кричали:
- Ну, погодите. Придут, придут большевики.
Омерзителен и жалок был вид этих двух, убитых неизвестно за что. Так что в
конце концов и я стал ждать большевиков. А они все ближе и ближе. Даль гаснет,
и пушки вдали ворчат, как будто в утробе земли.
Итак...
Итак: лампа горит уютно и в то же время тревожно, в квартире я один-одинешенек,
книги разбросаны (дело в том, что во всей этой кутерьме я лелеял безумную мечту
подготовиться на ученую степень), а я над чемоданчиком.
Случилось, надо вам сказать, то, что события залетели ко мне в квартиру и за
волосы вытащили меня и поволокли, и полетело все, как чертов скверный сон.
Вернулся я как раз в эти самые сумерки с окраины из рабочей больницы, где я был
ординатором женского хирургического отделения, и застал в щели двери пакет
неприятного казенного вида. Разорвал его тут же на площадке, прочел то, что
было на листочке, и сел прямо на лестницу.
На листке было напечатано машинным синеватым шрифтом:
"Содержанием сего..."
Кратко, в переводе на русский язык:
"С полученнем сего, предлагается вам в двухчасовой срок явиться в санитарное
управление для получения назначения..."
Значит, таким образом: вот эта самая блистательная армия, оставляющая трупы на
улице, батько Петлюра, погромы и я с красным крестом на рукаве в этой
компании... Мечтал я не более минуты, впрочем, на лестнице. Вскочил точно на
пружине, вошел в квартиру, и вот появился иа сцену чемоданчик. План у меия
созрел быстро. Из квартиры вон, немного белья, и на окраину к приятелю
фельдшеру, человеку меланхолического вида и явных большевистских наклонностей.
Буду сидеть у него, пока не выбьют Петлюру. А как его совсем не выбьют? Может
быть, эти долгожданные большевики - миф? Пушки, где вы? Стихло. Нет, опять
ворчит...
Я злобно выбросил рубашку, щелкнул замочком чемоданчика, браунинг и запасную
обойму положил в карман, надел шинель с повязкой красного креста, тоскливо
огляделся, лампу погасил и ощупью, среди сумеречных теней, вышел в переднюю,
осветил ее, взял башлык и открыл дверь на площадку.
И тотчас, кашляя, шагнули в переднюю две фигуры с коротенькими кавалерийскими
карабинами за плечами.
Один был в шпорах, другой без шпор, оба в папахах с синими шлыками, лихо
свешивающимися на щеки.
У меня сердце стукнуло.
- Вы ликарь Яшвин? - спросил первый кавалерист.
- Да, я, - ответил я глухо.
- С нами поедете, - сказал первый.
- Что это значит? - спросил я, несколько оправившись.
- Саботаж, вот що, - ответил громыха
не только с нетерпеннем, а я бы даже сказал - с восхищением. Потому что то, что
творили петлюровские город не только с нетерпеннем, а я бы даже сказал - с
восхищением. Потому что то, что творили петлюровские войска в Киеве в этот
последний месяц их пребывания, уму непостижимо. Погромы закипали поминутно,
убивали кого-то ежедневно, отдавая предпочтение евреям, понятное дело. Что-то
реквизировали, по городу носились автомобили и в них люди с краснымн галунными
шлыками на папахах, пушки вдали не переставали в последние дни ни на час. И
днем и ночью. Все в каком-то томлении, глаза у всех острые, тревожные. А у меня
под окнами не далее как накануне лежали полдня два трупа на снегу. Один в серой
шинели, другой в черной блузе, и оба без сапог. И народ то в сторону шарахался,
то кучками сбивался, смотрел, какие-то простоволосые бабы выскакивали из
подворотен, грозили кулаками в небо и кричали:
- Ну, погодите. Придут, придут большевики.
Омерзителен и жалок был вид этих двух, убитых неизвестно за что. Так что в
конце концов и я стал ждать большевиков. А они все ближе и ближе. Даль гаснет,
и пушки вдали ворчат, как будто в утробе земли.
Итак...
Итак: лампа горит уютно и в то же время тревожно, в квартире я один-одинешенек,
книги разбросаны (дело в том, что во всей этой кутерьме я лелеял безумную мечту
подготовиться на ученую степень), а я над чемоданчиком.
Случилось, надо вам сказать, то, что события залетели ко мне в квартиру и за
волосы вытащили меня и поволокли, и полетело все, как чертов скверный сон.
Вернулся я как раз в эти самые сумерки с окраины из рабочей больницы, где я был
ординатором женского хирургического отделения, и застал в щели двери пакет
неприятного казенного вида. Разорвал его тут же на площадке, прочел то, что
было на листочке, и сел прямо на лестницу.
На листке было напечатано машинным синеватым шрифтом:
"Содержанием сего..."
Кратко, в переводе на русский язык:
"С полученнем сего, предлагается вам в двухчасовой срок явиться в санитарное
управление для получения назначения..."
Значит, таким образом: вот эта самая блистательная армия, оставляющая трупы на
улице, батько Петлюра, погромы и я с красным крестом на рукаве в этой
компании... Мечтал я не более минуты, впрочем, на лестнице. Вскочил точно на
пружине, вошел в квартиру, и вот появился иа сцену чемоданчик. План у меия
созрел быстро. Из квартиры вон, немного белья, и на окраину к приятелю
фельдшеру, человеку меланхолического вида и явных большевистских наклонностей.
Буду сидеть у него, пока не выбьют Петлюру. А как его совсем не выбьют? Может
быть, эти долгожданные большевики - миф? Пушки, где вы? Стихло. Нет, опять
ворчит...
Я злобно выбросил рубашку, щелкнул замочком чемоданчика, браунинг и запасную
обойму положил в карман, надел шинель с повязкой красного креста, тоскливо
огляделся, лампу погасил и ощупью, среди сумеречных теней, вышел в переднюю,
осветил ее, взял башлык и открыл дверь на площадку.
И тотчас, кашляя, шагнули в переднюю две фигуры с коротенькими кавалерийскими
карабинами за плечами.
Один был в шпорах, другой без шпор, оба в папахах с синими шлыками, лихо
свешивающимися на щеки.
У меня сердце стукнуло.
- Вы ликарь Яшвин? - спросил первый кавалерист.
- Да, я, - ответил я глухо.
- С нами поедете, - сказал первый.
- Что это значит? - спросил я, несколько оправившись.
- Саботаж, вот що, - ответил громыха