а и все
силится в нем что-то разглядеть. В высоком игуменском
кресле сидит Серафима, в черной шубе. Судя по лицу,
Серафиме нездоровится. У ног Серафимы, на скамеечке,
рядом с чемоданом, Голубков, петербургского вида молодой
человек в черном пальто и в перчатках.
Голубков (прислушиваясь к пению). Вы слышите, Серафима Владимировна? Я
понял, у них внизу подземелье... В сущности, как странно все это! Вы
знаете, временами мне начинает казаться, что я вижу сон, честное слово!
Вот уж месяц, как мы бежим с вами, Серафима Владимировна, по весям и
городам, и чем дальше, тем непонятнее становится кругом... видите, вот
уж и в церковь мы с вами попали! И знаете ли, когда сегодня случилась
вся эта кутерьма, я заскучал по Петербургу, ей-богу! Вдруг так
отчетливо вспомнилась моя зеленая лампа в кабинете...
Серафима. Эти настроения опасны, Сергей Павлович. Берегитесь затосковать во
время скитаний. Не лучше ли было бы вам остаться?
Голубков. О нет, нет, это бесповоротно, и пусть будет что будет! И потом,
ведь вы уже знаете, что скрашивает мой тяжелый путь... С тех пор, как
мы случайно встретились в теплушке под тем фонарем, помните... прошло
ведь, в сущности, немного времени, а между тем мне кажется, что я знаю
вас уже давно, давно! Мысль о вас облегчает этот полет в осенней мгле,
и я буду горд и счастлив, когда донесу вас в Крым и сдам вашему мужу. И
хотя мне будет скучно без вас, я буду радоваться вашей радостью.
Серафима молча кладет руку на плечо Голубкову.
(Погладив руку.) Позвольте, да у вас жар?
Серафима. Нет, пустяки.
Голубков. То есть как пустяки? Жар, ей-богу, жар!
Серафима. Вздор, Сергей Павлович, пройдет...
Мягкий пушечный удар. Барабанчикова шевельнулась и
простонала.
Послушайте, мадам, вам нельзя оставаться без помощи. Кто-нибудь из нас
проберется в поселок, там, наверно, есть акушерка.
Голубков. Я сбегаю.
Барабанчикова молча схватывает его за полу пальто.
Серафима. Почему же вы не хотите, голубушка?
Барабанчикова (капризно). Не надо.
Серафима и Голубков в недоумении.
Махров (тихо, Голубкову). Загадочная, и весьма загадочная особа!
Голубков (шепотом). Вы думаете, что...
Махров. Я ничего не думаю, а так... лихолетье, сударь, мало ли кого не
встретишь на своем пути! Лежит какая-то странная дама в церкви...
Пение под землей смолкает.
Паисий (появляется бесшумно, черен, испуган). Документики, документики
приготовьте, господа честные! (Задувает все свечи, кроме одной)
Серафима, Голубков и Махров достают документы
Барабанчикова высовывает руку и выкладывает на попону
паспорт.
Баев входит, в коротком полушубке, забрызган грязью,
возбужден. За Баевым - буденовец с фонарем.
Баев. А, чтоб их черт задавил, этих монахов! У, гнездо! Ты, святой папаша,
где винтовая лестница на колокольню?
Паисий. Здесь, здесь, здесь...
Баев (буденовцу). Посмотри.
Буденовец с фонарем исчезает в железной двери
(Паисию.) Был огонь на колокольне?
Паисий. Что вы, что вы? Какой огонь?
Баев. Огонь мерцал! Ну, ежели я что-нибудь на колокольне
силится в нем что-то разглядеть. В высоком игуменском
кресле сидит Серафима, в черной шубе. Судя по лицу,
Серафиме нездоровится. У ног Серафимы, на скамеечке,
рядом с чемоданом, Голубков, петербургского вида молодой
человек в черном пальто и в перчатках.
Голубков (прислушиваясь к пению). Вы слышите, Серафима Владимировна? Я
понял, у них внизу подземелье... В сущности, как странно все это! Вы
знаете, временами мне начинает казаться, что я вижу сон, честное слово!
Вот уж месяц, как мы бежим с вами, Серафима Владимировна, по весям и
городам, и чем дальше, тем непонятнее становится кругом... видите, вот
уж и в церковь мы с вами попали! И знаете ли, когда сегодня случилась
вся эта кутерьма, я заскучал по Петербургу, ей-богу! Вдруг так
отчетливо вспомнилась моя зеленая лампа в кабинете...
Серафима. Эти настроения опасны, Сергей Павлович. Берегитесь затосковать во
время скитаний. Не лучше ли было бы вам остаться?
Голубков. О нет, нет, это бесповоротно, и пусть будет что будет! И потом,
ведь вы уже знаете, что скрашивает мой тяжелый путь... С тех пор, как
мы случайно встретились в теплушке под тем фонарем, помните... прошло
ведь, в сущности, немного времени, а между тем мне кажется, что я знаю
вас уже давно, давно! Мысль о вас облегчает этот полет в осенней мгле,
и я буду горд и счастлив, когда донесу вас в Крым и сдам вашему мужу. И
хотя мне будет скучно без вас, я буду радоваться вашей радостью.
Серафима молча кладет руку на плечо Голубкову.
(Погладив руку.) Позвольте, да у вас жар?
Серафима. Нет, пустяки.
Голубков. То есть как пустяки? Жар, ей-богу, жар!
Серафима. Вздор, Сергей Павлович, пройдет...
Мягкий пушечный удар. Барабанчикова шевельнулась и
простонала.
Послушайте, мадам, вам нельзя оставаться без помощи. Кто-нибудь из нас
проберется в поселок, там, наверно, есть акушерка.
Голубков. Я сбегаю.
Барабанчикова молча схватывает его за полу пальто.
Серафима. Почему же вы не хотите, голубушка?
Барабанчикова (капризно). Не надо.
Серафима и Голубков в недоумении.
Махров (тихо, Голубкову). Загадочная, и весьма загадочная особа!
Голубков (шепотом). Вы думаете, что...
Махров. Я ничего не думаю, а так... лихолетье, сударь, мало ли кого не
встретишь на своем пути! Лежит какая-то странная дама в церкви...
Пение под землей смолкает.
Паисий (появляется бесшумно, черен, испуган). Документики, документики
приготовьте, господа честные! (Задувает все свечи, кроме одной)
Серафима, Голубков и Махров достают документы
Барабанчикова высовывает руку и выкладывает на попону
паспорт.
Баев входит, в коротком полушубке, забрызган грязью,
возбужден. За Баевым - буденовец с фонарем.
Баев. А, чтоб их черт задавил, этих монахов! У, гнездо! Ты, святой папаша,
где винтовая лестница на колокольню?
Паисий. Здесь, здесь, здесь...
Баев (буденовцу). Посмотри.
Буденовец с фонарем исчезает в железной двери
(Паисию.) Был огонь на колокольне?
Паисий. Что вы, что вы? Какой огонь?
Баев. Огонь мерцал! Ну, ежели я что-нибудь на колокольне