бы робкий:
- Это вы-с? Вы-с?
- Я, - отозвался Николай Всеволодович, не раньше как совсем дойдя до
крыльца и свертывая зонтик.
- Наконец-то-с! - затоптался и засуетился капитан Лебядкин, - это был
он, - пожалуйте зонтичек; очень мокро-с; я его разверну здесь на полу в
уголку, милости просим, милости просим.
Дверь из сеней в освещенную двумя свечами комнату была отворена
настежь.
- Если бы только не ваше слово о несомненном прибытии, то перестал бы
верить.
- Три четверти первого, - посмотрел на часы Николай Всеволодович,
вступая в комнату.
- И при этом дождь и такое интересное расстояние... Часов у меня нет, а
из окна одни огороды, так что... отстаешь от событий... но собственно не в
ропот, потому и не смею, не смею, а единственно лишь от нетерпения,
снедаемого всю неделю, чтобы наконец... разрешиться.
- Как?
- Судьбу свою услыхать, Николай Всеволодович. Милости просим.
Он склонился, указывая на место у столика пред диваном. Николай
Всеволодович осмотрелся; комната была крошечная, низенькая; мебель самая
необходимая, стулья и диван деревянные, тоже совсем новой поделки, без
обивки и без подушек, два липовые столика, один у дивана, а другой в углу,
накрытый скатертью, чем-то весь заставленный и прикрытый сверху чистейшею
салфеткой. Да и вся комната содержалась, повидимому, в большой чистоте.
Капитан Лебядкин дней уже восемь не был пьян; лицо его как-то отекло и
пожелтело, взгляд был беспокойный, любопытный и очевидно недоумевающий:
слишком заметно было, что он еще сам не знает, каким тоном ему можно
заговорить и в какой всего выгоднее было бы прямо попасть.
- Вот-с, - указал он кругом, - живу Зосимой. Трезвость, уединение и
нищета - обет древних рыцарей.
- Вы полагаете, что древние рыцари давали такие обеты?
- Может быть, сбился? Увы, мне нет развития! Все погубил! Верите ли,
Николай Всеволодович, здесь впервые очнулся от постыдных пристрастий - ни
рюмки, ни капли! Имею угол и шесть дней ощущаю благоденствие совести. Даже
стены пахнут смолой, напоминая природу. А что я был, чем я был?
"Ночью дую без ночлега, "Днем же высунув язык",
по гениальному выражению поэта! Но... вы так обмокли... не угодно ли
будет чаю?
- Не беспокойтесь.
- Самовар кипел с восьмого часу, но... потух... как и все в мире. И
солнце, говорят, потухнет в свою очередь... Впрочем, если надо, я сочиню.
Агафья не спит.
- Скажите, Марья Тимофеевна...
- Здесь, здесь, - тотчас же подхватил Лебядкин шепотом, - угодно будет
взглянуть? - указал он на припертую дверь в другую комнату.
- Не спит?
- О, нет, нет, возможно ли? Напротив, еще с самого вечера ожидает, и
как только узнала давеча, тотчас же сделала туалет, - скривил было он рот в
шутливую улыбочку, но мигом осекся.
- Как она вообще? - нахмурясь спросил Николай Всеволодович.
- Вообще? Сами изволите знать (он сожалительно вскинул плечами), а
теперь... теперь сидит, в карты гадает...
- Хорошо, потом; сначала надо кончить с вами.
Николай Всеволодович уселся на стул.
Капитан не посмел уже сесть на диване, а тотчас же придвинул себе
другой стул, и в трепетном ожидании принагнулся слушать.
- Это что ж у вас там в углу под скатертью? - вдруг обратил внимание
Николай Всеволодович.
- Это-с? - повернулся тоже и
- Это вы-с? Вы-с?
- Я, - отозвался Николай Всеволодович, не раньше как совсем дойдя до
крыльца и свертывая зонтик.
- Наконец-то-с! - затоптался и засуетился капитан Лебядкин, - это был
он, - пожалуйте зонтичек; очень мокро-с; я его разверну здесь на полу в
уголку, милости просим, милости просим.
Дверь из сеней в освещенную двумя свечами комнату была отворена
настежь.
- Если бы только не ваше слово о несомненном прибытии, то перестал бы
верить.
- Три четверти первого, - посмотрел на часы Николай Всеволодович,
вступая в комнату.
- И при этом дождь и такое интересное расстояние... Часов у меня нет, а
из окна одни огороды, так что... отстаешь от событий... но собственно не в
ропот, потому и не смею, не смею, а единственно лишь от нетерпения,
снедаемого всю неделю, чтобы наконец... разрешиться.
- Как?
- Судьбу свою услыхать, Николай Всеволодович. Милости просим.
Он склонился, указывая на место у столика пред диваном. Николай
Всеволодович осмотрелся; комната была крошечная, низенькая; мебель самая
необходимая, стулья и диван деревянные, тоже совсем новой поделки, без
обивки и без подушек, два липовые столика, один у дивана, а другой в углу,
накрытый скатертью, чем-то весь заставленный и прикрытый сверху чистейшею
салфеткой. Да и вся комната содержалась, повидимому, в большой чистоте.
Капитан Лебядкин дней уже восемь не был пьян; лицо его как-то отекло и
пожелтело, взгляд был беспокойный, любопытный и очевидно недоумевающий:
слишком заметно было, что он еще сам не знает, каким тоном ему можно
заговорить и в какой всего выгоднее было бы прямо попасть.
- Вот-с, - указал он кругом, - живу Зосимой. Трезвость, уединение и
нищета - обет древних рыцарей.
- Вы полагаете, что древние рыцари давали такие обеты?
- Может быть, сбился? Увы, мне нет развития! Все погубил! Верите ли,
Николай Всеволодович, здесь впервые очнулся от постыдных пристрастий - ни
рюмки, ни капли! Имею угол и шесть дней ощущаю благоденствие совести. Даже
стены пахнут смолой, напоминая природу. А что я был, чем я был?
"Ночью дую без ночлега, "Днем же высунув язык",
по гениальному выражению поэта! Но... вы так обмокли... не угодно ли
будет чаю?
- Не беспокойтесь.
- Самовар кипел с восьмого часу, но... потух... как и все в мире. И
солнце, говорят, потухнет в свою очередь... Впрочем, если надо, я сочиню.
Агафья не спит.
- Скажите, Марья Тимофеевна...
- Здесь, здесь, - тотчас же подхватил Лебядкин шепотом, - угодно будет
взглянуть? - указал он на припертую дверь в другую комнату.
- Не спит?
- О, нет, нет, возможно ли? Напротив, еще с самого вечера ожидает, и
как только узнала давеча, тотчас же сделала туалет, - скривил было он рот в
шутливую улыбочку, но мигом осекся.
- Как она вообще? - нахмурясь спросил Николай Всеволодович.
- Вообще? Сами изволите знать (он сожалительно вскинул плечами), а
теперь... теперь сидит, в карты гадает...
- Хорошо, потом; сначала надо кончить с вами.
Николай Всеволодович уселся на стул.
Капитан не посмел уже сесть на диване, а тотчас же придвинул себе
другой стул, и в трепетном ожидании принагнулся слушать.
- Это что ж у вас там в углу под скатертью? - вдруг обратил внимание
Николай Всеволодович.
- Это-с? - повернулся тоже и