сюда скорее!
- Вот они, Фома: последние крохи, ровно пятнадцать, все, что было.
Тут и кредитными и ломбардными - сам увидишь... вот!
- Гаврила! возьми себе эти деньги, - кротко проговорил Фома, - они,
старик, могут тебе пригодиться. - Но нет! - вскричал он вдруг, с прибав-
кою какого-то необыкновенного визга и вскакивая с кресла, - нет! дай мне
их сперва, эти деньги, Гаврила! дай мне их! дай мне их! дай мне эти мил-
лионы, чтоб я притоптал их моими ногами, дай, чтоб я разорвал их, опле-
вал их, разбросал их, осквернил их, обесчестил их!.. Мне, мне предлагают
деньги! подкупают меня, чтоб я вышел из этого дома! Я ли это слышал? я
ли дожил до этого последнего бесчестия? Вот, вот, они, ваши миллионы!
Смотрите: вот, вот, вот и вот! Вот как поступает Фома Опискин, если вы
до сих пор этого не знали, полковник!
И Фома разбросал всю пачку денег по комнате. Замечательно, что он не
разорвал и не оплевал ни одного билета, как похвалялся сделать; он
только немного помял их, но и то довольно осторожно. Гаврила бросился
собирать деньги с полу и потом, по уходе Фомы, бережно передал своему
барину.
Поступок Фомы произвел на дядю настоящий столбняк. В свою очередь он
стоял теперь перед ним неподвижно, бессмысленно, с разинутым ртом. Фома
между тем поместился опять в кресло и пыхтел, как будто от невыразимого
волнения.
- Ты возвышенный человек, Фома! - вскричал наконец дядя, очнувшись, -
ты благороднейший из людей!
- Это я знаю, - отвечал Фома слабым голосом, но с невыразимым досто-
инством.
- Фома, прости меня! Я подлец перед тобой, Фома!
- Да, передо мной, - поддакнул Фома.
- Фома! не твоему благородству я удивляюсь, - продолжал дядя в вос-
торге, - но тому, как я мог быть до такой степени груб, слеп и подл,
чтобы предложить тебе деньги при таких условиях? Но, Фома, ты в одном
ошибся: я вовсе не подкупал тебя, не платил тебе, чтоб ты вышел из дома,
а просто-запросто я хотел, чтоб и у тебя были деньги, чтоб ты не нуждал-
ся, когда от меня выйдешь. Клянусь в этом тебе! На коленях, на коленях
готов просить у тебя прощения, Фома, и если хочешь, стану сейчас перед
тобой на колени... если только хочешь...
- Не надо мне ваших колен, полковник!..
- Но, боже мой! Фома, посуди: ведь я был разгорячен, фрапирован, я
был вне себя... Но назови же, скажи, чем могу, чем в состоянии я загла-
дить эту обиду? Научи, изреки...
- Ничем, ничем, полковник! И будьте уверены, что завтра же я отрясу
прах с моих сапогов на пороге этого дома.
И Фома начал подыматься с кресла. Дядя, в ужасе, бросился его снова
усаживать.
- Нет, Фома, ты не уйдешь, уверяю тебя! - кричал дядя. - Нечего гово-
рить про прах и про сапоги, Фома! Ты не уйдешь, или я пойду за тобой на
край света, и все буду идти за тобой до тех пор, покамест ты не простишь
меня... Клянусь, Фома, я так сделаю!
- Вас простить? вы виноваты? - сказал Фома. - Но понимаете ли вы еще
вину-то свою передо мною? Понимаете ли, что вы стали виноваты передо
мной даже тем, что давали мне здесь кусок хлеба? Понимаете ли вы, что
теперь одной минутой вы отравили ядом все те прошедшие куски, которые я
употребил в вашем доме? Вы попрекнули меня сейчас этими кусками, каждым
глотком этого хлеба, уже съеденного мною; вы мне доказали теперь, что я
жил как раб в вашем доме, как лакей, как обтирка ваших лакированных са-
погов! А между тем я,
- Вот они, Фома: последние крохи, ровно пятнадцать, все, что было.
Тут и кредитными и ломбардными - сам увидишь... вот!
- Гаврила! возьми себе эти деньги, - кротко проговорил Фома, - они,
старик, могут тебе пригодиться. - Но нет! - вскричал он вдруг, с прибав-
кою какого-то необыкновенного визга и вскакивая с кресла, - нет! дай мне
их сперва, эти деньги, Гаврила! дай мне их! дай мне их! дай мне эти мил-
лионы, чтоб я притоптал их моими ногами, дай, чтоб я разорвал их, опле-
вал их, разбросал их, осквернил их, обесчестил их!.. Мне, мне предлагают
деньги! подкупают меня, чтоб я вышел из этого дома! Я ли это слышал? я
ли дожил до этого последнего бесчестия? Вот, вот, они, ваши миллионы!
Смотрите: вот, вот, вот и вот! Вот как поступает Фома Опискин, если вы
до сих пор этого не знали, полковник!
И Фома разбросал всю пачку денег по комнате. Замечательно, что он не
разорвал и не оплевал ни одного билета, как похвалялся сделать; он
только немного помял их, но и то довольно осторожно. Гаврила бросился
собирать деньги с полу и потом, по уходе Фомы, бережно передал своему
барину.
Поступок Фомы произвел на дядю настоящий столбняк. В свою очередь он
стоял теперь перед ним неподвижно, бессмысленно, с разинутым ртом. Фома
между тем поместился опять в кресло и пыхтел, как будто от невыразимого
волнения.
- Ты возвышенный человек, Фома! - вскричал наконец дядя, очнувшись, -
ты благороднейший из людей!
- Это я знаю, - отвечал Фома слабым голосом, но с невыразимым досто-
инством.
- Фома, прости меня! Я подлец перед тобой, Фома!
- Да, передо мной, - поддакнул Фома.
- Фома! не твоему благородству я удивляюсь, - продолжал дядя в вос-
торге, - но тому, как я мог быть до такой степени груб, слеп и подл,
чтобы предложить тебе деньги при таких условиях? Но, Фома, ты в одном
ошибся: я вовсе не подкупал тебя, не платил тебе, чтоб ты вышел из дома,
а просто-запросто я хотел, чтоб и у тебя были деньги, чтоб ты не нуждал-
ся, когда от меня выйдешь. Клянусь в этом тебе! На коленях, на коленях
готов просить у тебя прощения, Фома, и если хочешь, стану сейчас перед
тобой на колени... если только хочешь...
- Не надо мне ваших колен, полковник!..
- Но, боже мой! Фома, посуди: ведь я был разгорячен, фрапирован, я
был вне себя... Но назови же, скажи, чем могу, чем в состоянии я загла-
дить эту обиду? Научи, изреки...
- Ничем, ничем, полковник! И будьте уверены, что завтра же я отрясу
прах с моих сапогов на пороге этого дома.
И Фома начал подыматься с кресла. Дядя, в ужасе, бросился его снова
усаживать.
- Нет, Фома, ты не уйдешь, уверяю тебя! - кричал дядя. - Нечего гово-
рить про прах и про сапоги, Фома! Ты не уйдешь, или я пойду за тобой на
край света, и все буду идти за тобой до тех пор, покамест ты не простишь
меня... Клянусь, Фома, я так сделаю!
- Вас простить? вы виноваты? - сказал Фома. - Но понимаете ли вы еще
вину-то свою передо мною? Понимаете ли, что вы стали виноваты передо
мной даже тем, что давали мне здесь кусок хлеба? Понимаете ли вы, что
теперь одной минутой вы отравили ядом все те прошедшие куски, которые я
употребил в вашем доме? Вы попрекнули меня сейчас этими кусками, каждым
глотком этого хлеба, уже съеденного мною; вы мне доказали теперь, что я
жил как раб в вашем доме, как лакей, как обтирка ваших лакированных са-
погов! А между тем я,