ками, с Фомой Фомичом и с девицей
Перепелицыной, своей главной наперсницей, осчастливила наконец своим
прибытием Степанчиково. Она говорила, что только попробует жить у сына,
покамест только испытает его почтительность. Можно представить себе по-
ложение полковника, покамест испытывали его почтительность! Сначала, в
качестве недавней вдовы, генеральша считала своею обязанностью в неделю
раза два или три впадать в отчаяние при воспоминании о своем безвозврат-
ном генерале; причем, неизвестно за что, аккуратно каждый раз достава-
лось полковнику. Иногда, особенно при чьих-нибудь посещениях, подозвав к
себе своего внука, маленького Илюшу, и пятнадцатилетнюю Сашеньку, внучку
свою, генеральша сажала их подле себя, долго-долго смотрела на них
грустным, страдальческим взглядом, как на детей, погибших у такого отца,
глубоко и тяжело вздыхала и наконец заливалась безмолвными таинственными
слезами по крайней мере на целый час. Горе полковнику, если он не умел
понять этих слез! А он, бедный, почти никогда не умел их понять и почти
всегда, по наивности своей, подвертывался, как нарочно, в такие слезли-
вые минуты и волей-неволей попадал на экзамен. Но почтительность его не
уменьшалась и, наконец, дошла до последних пределов. Словом, оба, и ге-
неральша и Фома Фомич, почувствовали вполне, что прошла гроза, гремевшая
над ними столько лет от лица генерала Крахоткина, - прошла и никогда не
воротится. Бывало, генеральша вдруг, ни с того ни с сего, покатится на
диване в обморок. Подымется беготня, суетня. Полковник уничтожится и
дрожит как осиновый лист.
- Жестокий сын! - кричит генеральша, очнувшись, - ты растерзал мои
внутренности... mes entrailles, mes entrailles!
- Да чем же, маменька, я растерзал ваши внутренности? - робко возра-
жает полковник.
- Растерзал! растерзал! Он еще и оправдывается! Он грубит! Жестокий
сын! умираю!..
Полковник, разумеется, уничтожен.
Но как-то так случалось, что генеральша всегда оживала. Чрез полчаса
полковник толкует кому-нибудь, взяв его за пуговицу:
- Ну, да ведь она, братец, grande dame, генеральша! добрейшая старуш-
ка; но, знаешь, привыкла ко всему эдакому утонченному... не чета мне,
вахлаку! Теперь на меня сердится. Оно конечно, я виноват. Я, братец, еще
не знаю, чем я именно провинился, но уж, конечно, я виноват...
Случалось, что девица Перепелицына, перезрелое и шипящее на весь свет
создание, безбровая, в накладке, с маленькими плотоядными глазками, с
тоненькими, как ниточка, губами и с руками, вымытыми в огуречном рассо-
ле, считала своею обязанностью прочесть наставление полковнику:
- Это оттого, что вы непочтительны-с. Это оттого, что вы эгоисты-с,
оттого вы и оскорбляете маменьку-с; они к этому не привыкли-с. Они гене-
ральши-с, а вы еще только полковники-с.
- Это, брат, девица Перепелицына, - замечает полковник своему слуша-
телю, - превосходнейшая девица, горой стоит за маменьку! Редкая девица!
Ты не думай, что она приживалка какая-нибудь; она, брат, сама подполков-
ничья дочь. Вот оно как!
Но, разумеется, это были еще только цветки. Та же самая генеральша,
которая умела выкидывать такие разнообразные фокусы, в свою очередь тре-
петала как мышка перед прежним своим приживальщиком. Фома Фомич заворо-
жил ее окончательно. Она не надышала на него, слышала его ушами, смотре-
ла его глазами. Один из моих троюродных братьев, тоже отставной гусар,
че
Перепелицыной, своей главной наперсницей, осчастливила наконец своим
прибытием Степанчиково. Она говорила, что только попробует жить у сына,
покамест только испытает его почтительность. Можно представить себе по-
ложение полковника, покамест испытывали его почтительность! Сначала, в
качестве недавней вдовы, генеральша считала своею обязанностью в неделю
раза два или три впадать в отчаяние при воспоминании о своем безвозврат-
ном генерале; причем, неизвестно за что, аккуратно каждый раз достава-
лось полковнику. Иногда, особенно при чьих-нибудь посещениях, подозвав к
себе своего внука, маленького Илюшу, и пятнадцатилетнюю Сашеньку, внучку
свою, генеральша сажала их подле себя, долго-долго смотрела на них
грустным, страдальческим взглядом, как на детей, погибших у такого отца,
глубоко и тяжело вздыхала и наконец заливалась безмолвными таинственными
слезами по крайней мере на целый час. Горе полковнику, если он не умел
понять этих слез! А он, бедный, почти никогда не умел их понять и почти
всегда, по наивности своей, подвертывался, как нарочно, в такие слезли-
вые минуты и волей-неволей попадал на экзамен. Но почтительность его не
уменьшалась и, наконец, дошла до последних пределов. Словом, оба, и ге-
неральша и Фома Фомич, почувствовали вполне, что прошла гроза, гремевшая
над ними столько лет от лица генерала Крахоткина, - прошла и никогда не
воротится. Бывало, генеральша вдруг, ни с того ни с сего, покатится на
диване в обморок. Подымется беготня, суетня. Полковник уничтожится и
дрожит как осиновый лист.
- Жестокий сын! - кричит генеральша, очнувшись, - ты растерзал мои
внутренности... mes entrailles, mes entrailles!
- Да чем же, маменька, я растерзал ваши внутренности? - робко возра-
жает полковник.
- Растерзал! растерзал! Он еще и оправдывается! Он грубит! Жестокий
сын! умираю!..
Полковник, разумеется, уничтожен.
Но как-то так случалось, что генеральша всегда оживала. Чрез полчаса
полковник толкует кому-нибудь, взяв его за пуговицу:
- Ну, да ведь она, братец, grande dame, генеральша! добрейшая старуш-
ка; но, знаешь, привыкла ко всему эдакому утонченному... не чета мне,
вахлаку! Теперь на меня сердится. Оно конечно, я виноват. Я, братец, еще
не знаю, чем я именно провинился, но уж, конечно, я виноват...
Случалось, что девица Перепелицына, перезрелое и шипящее на весь свет
создание, безбровая, в накладке, с маленькими плотоядными глазками, с
тоненькими, как ниточка, губами и с руками, вымытыми в огуречном рассо-
ле, считала своею обязанностью прочесть наставление полковнику:
- Это оттого, что вы непочтительны-с. Это оттого, что вы эгоисты-с,
оттого вы и оскорбляете маменьку-с; они к этому не привыкли-с. Они гене-
ральши-с, а вы еще только полковники-с.
- Это, брат, девица Перепелицына, - замечает полковник своему слуша-
телю, - превосходнейшая девица, горой стоит за маменьку! Редкая девица!
Ты не думай, что она приживалка какая-нибудь; она, брат, сама подполков-
ничья дочь. Вот оно как!
Но, разумеется, это были еще только цветки. Та же самая генеральша,
которая умела выкидывать такие разнообразные фокусы, в свою очередь тре-
петала как мышка перед прежним своим приживальщиком. Фома Фомич заворо-
жил ее окончательно. Она не надышала на него, слышала его ушами, смотре-
ла его глазами. Один из моих троюродных братьев, тоже отставной гусар,
че